Узбек и зима

Армейская трагедия

Дождливой осенью 1978 г. в ныне полностью отделившемся от нашей Родины Прибалтийском Военном округе танковая часть принимала новобранцев. На прохладную землю ступили худые стриженые сыны южных окраин империи. Среди них робким взглядом искал свою судьбу юноша Алишер. Алишер был узбек.

Судьба послала ему танкового старшину. Ласковым матерком встретил тот забитого бойца и сдал на руки местным дедам. Те были люди благородные и не стали называть его урюком, арой, чуркой или черножопым. Они дали ему имя Али. Это я пишу, чтобы показать: специально, сверх отведенного армейской нормой, никто этого жителя кишлака топтать не собирался.

Настали для Али темные дни. Работал он с утра до вечера, исправно гладил дедам портянки и драил по утрам свою пряжку. Работы худенький солдат не боялся, вся юность его прошла в трудах праведных. Но вскоре ночи пришли совсем короткие, и повалил снег. Настали для Али черные дни.

Холод, тьма, недоедание и сопутствующий им фурункулез почти сломили колхозную волю к жизни. И черный хлеб в столовой зло смеялся над маминой самсой и даже гордую наколку «ПрибВО 1978-80» с похожим на луноход танком Али делать не захотел. Уже и Новый год прошел, а у него на левом плече только след от младенческой прививки. Как будто он и не солдат вовсе.

Одна надежда спасала молодого узбека. Он верил в весну. О ней часто говорили дембеля, предвкушая сладкую свободу. И в календаре под подушкой 8 Марта значилось как Праздник весны. Али зачеркивал дни, кутаясь в тощее одеяло. И пусть одеяло даже собаку согреть не могло – он ждал марта.

Пришел март. Снег повалил пуще прежнего и накрашенные веселые связистки в штабе надели на 8 Марта шубы. Шубы они специально не застегивали, их полы разлетались на ходу, бесстыдно заманивая штабных голыми коленками. Это пришел женский день.

Алишер чистил окоченевшими руками картошку для праздничного ужина и, глядя в черное окно чухонского вечера, дрожащим голосом расспрашивал своего товарища Колю про весну, про ласточек. Коля вертел головой по окнам и пожимал плечами: «Нормальная весна». Он был родом из Вологды.

Нормальная весна… В ту ночь Алишер первый раз подумал о смерти. Дождется ли его мама? Оставалась надежда на лето. Он долго разглядывал в «Ленинской комнате» фотографию офицеров полка вокруг знамени. Вдали отчетливо виднелись зеленые деревья. И на вещевом складе у прапорщика-белоруса с качественной фамилией Халява есть дверь с надписью «Летняя форма одежды». Значит, лето тут бывает!

Батрацкая стойкость Али была вознаграждена Аллахом. Через месяц в неделю стаял снег, и стало припекать. Многие дембеля сбросили шинели, Али пока робел – 12 по Цельсию казались ему лишь обещанием. В Самарканде это была температура января и сладких зимних дынь.

О эти дыни! Ему снились по ночам не девушки. Он сидел во сне под чинарой и лениво перебирал гроздья винограда, катал на ладони персики. И все застил дынный аромат: Алишер возрождался к жизни. К этому времени он уже уверенно разбирал автомат, мог поменять условно разбитый трак в гусенице Т-62 и дал по морде другу Коле за обидные слова.

Близилось лето и боец становился мужчиной. Он ходил в ленинскую комнату смотреть на красивых дикторш из программы «Время» и даже записался в наряд на офицерскую кухню, чтобы украсть немножко колбасы. За окном было под 20 градусов и светило солнце. Он впервые захотел вкусно поесть.

Роковым утром 10 мая отпустивший усики Алишер заканчивал несение наряда внутренней службы и подметал пол спящей по случаю праздника казармы. Все-таки приятно, что наши деды подвели немцев под капитуляцию в такое чудесное время! Может быть, и все дело коммунистической партии прожило так недолго потому, что большевики начали свое мрачное строительство в стылом ноябре. И каждый год праздновали в эту безнадежную пору.

Внуки победителей сопели в казенных кроватях пружинной конструкции, а за окном вдруг резко потемнело. Это на часть надвигался облачный фронт. Алишер замер, тревожно глядя в окно. В считанные минуты спустилась мгла. На зазеленевшие газоны обрушился снежный буран.

Нас, жителей зоны вечно рискованного земледелия, снежным зарядом на майские праздники не удивишь. В России ведь, если голову приложить, и озимые до Красной Горки не созреют. Не то Алишер – у него дома в мае уже помидоры грунтовые едят. В ужасе завертел он головой, ища поддержки умирающему разуму.

Возле входа, у тумбочки, глядел за окно единственный не спящий в казарме боец, старший по наряду. Это был москвич с голубыми глазами и штык-ножом на пупке, в некоторой степени нахал. Старшина и Алишер не любили его из правильных соображений: говорил неясно и делать особо ничего не хотел. Не было в нем нужного армии рвения.

Но в ту страшную минуту затравленный северным климатом узбек метнулся к ленивому москвичу: «Кирилл, Кирилл, это что!?» Тот поначалу не понял вопроса, потом зевнул равнодушно: «Что-что? Все! Лето кончилось, зима пришла. Вот что. А ты чего ждал? И так уж жара затянулась. Через недельку-другую снег установится, пойдем мы с тобой Али валенки получать. Хорошо! Хочешь, я тебя на лыжах кататься научу?»

Это он зря, конечно. Праздничную казарму начал заполнять медленный тоскливый звук. Он все набирал и набирал мощность, как будто в Рижский залив в тумане медленно входил буксир с включенным на полную ревуном. Бойцы начали высовывать головы из-под одеял. Им казалось, их будят на праздничный завтрак. У стенки на четвереньках стоял узбекский солдат и, с монотонным воем, закатив глаза, бился головой о свежеокрашенную батарею. Бог ему в помощь.

Достоверное окончание этой истории не известно. Всякий свидетель толкует ее на свой лад. Легенда гласит, что Алишер не погиб. Некоторые утверждают, что он даже не сошел с ума, хотя это сомнительно. Правильнее всего считать, что боец разумом все-таки слегка подвинулся: говорить почти перестал, команды не понимал вовсе, а просто повторял все за товарищами. Еще он бросался гладить каждую встречную кошку, а улыбка у него стала редкой. И та была как из жести.

Но, поскольку легкую придурь в его родном кишлаке за беду не держали, родня и знакомые по возвращении танкиста домой ничего и не заметили. Они с гордостью разглядывали его дембельский альбом, где на обложке он, скрючившись, стоял на лыжах посреди сугроба и напряженно улыбался чужой улыбкой. Алишер молча ел сочную дыню.

link