Русские люди

Год не помню, но его легко установить: по эфиру с триумфом прокатился первый сериал. Это было мексиканское мыло «Богатые тоже плачут». Начало 90-х годов, кажется. Для лечения посттравматического осложнения меня отправили по бесплатной путевке в Пятигорск, на всякие разные грязи и воды. В стране повсеместная нищета и это сильно сказалось на меню местной столовой. Одновременно со мной в санаторий заселились с семьями человек сто нефтяников с Севера.

В отличие от остальных, их карманы были набиты деньгами. Поэтому они в ресторане ели, в то время как все остальные в столовой натурально питались. Я завис между двумя этими сословиями новоявленного «водяного общества»: в основном я, конечно, питался, но иногда все-таки позволял себе и поесть. Потому, как взял с собой денег, заработанных в коммерческой структуре. Обожравшийся пролетариат произвел на меня тогда сильное впечатление.

Их мужчины по глазам признали во мне враждебный элемент, и пить водку не приглашали. Пили они, останавливаясь лишь на краткий сон и перерыв между пробуждением и завтраком. К утреннему повтору сериала нефтяники собирались в компактные группы на торжественную процедуру русского похмелья. Это называлось «отдохнуть», то есть выпить полбутылки. После обеда они начинали пить по полбутылки в час или полтора. Это называлось «выпить». После ужина большинство выпивало по бутылке и начинало громко спорить о непонятном и беспорядочно размахивать руками. Это уже называлось «поговорить». Некоторая часть рабочих сразу после «выпить» засыпала. Это называлось «устать».

Всю эту мудреную, но неукоснительно соблюдаемую процедуру мне разъяснили за завтраком на третий день знакомства. Узнав, что мексиканское мыло я не смотрю, нефтяники меня одобрили. Но после подозрительного признания, что еще и водки не пью, зло промолчали. Как член временного коллектива я был потерян. Нефтяники того странного времени на отдыхе не заводили курортных романов, не читали (упаси боже), не играли в волейбол, а тем паче в преферанс или на бильярде. Они даже не пили. Они «отдыхали» из-за того, что на буровой год в рот не брали. Так мне объяснили. И каждый день был воздаянием за год трезвой жизни. Не знаю, правда ли это, но так говорили они все.

Итак, обнаружив вокруг себя враждебную пустоту общественного презрения, я обратил основное внимание на красоты города и окружающей природы. После завтрака шел на прогулку через длинный коридор. В каждом холле жены рабочих сидели стайками у телевизоров и смотрели утренний повтор про плачущих богатеев, предварительно накрутив на себя бигуди и вооружившись вязанием. Для кого были бигуди, непонятно. Единственное объяснение, которое пришло в голову таково. Мужественные супруги просто не знали, как их жены выглядят без бигуди. Долгими годами они их видели только так. И снимать их без нервного срыва уже нельзя. Представляете - входит Поскребышев к Сталину с докладом, а тот без усов? Инфаркт на месте.

И каждый раз, когда я проходил мимо, по телевизору умирал дедушка, герой сериала. Дедушка умирает в больнице, а родня неискренне страдает вокруг. Примерно так: «Ах, дедушка, родной, не умирай. Мы так волнуемся. И Луис-Альберто волнуется, он передает тебе привет». Представляете? Иду во вторник в 10.30 по коридору и слышу через каждые десять шагов: «Дедушка, не покидай нас!» И в среду: «Дедушка, ты ведь не умрешь?» И четверг, и в пятницу и через неделю. Так совпадало. Бывает.

Вскоре я отправился с экскурсией на заросшую лесом гору Машук. Вообще-то до самой макушки давно проложена спиралью асфальтовая дорога, но я пошел пешком, вслед за замечательным местным старичком-экскурсоводом. Неожиданно к нам присоединилось полторы дюжины нефтяников в состоянии между «отдохнуть» и «выпить». Старичок регулярно останавливался, чтобы сообщить что-то занятное. Вроде того, сколько весила пуля «лепажа», и какова была скорость ее выхода из канала ствола, выражаясь по-военному. Он был нескучен. Промысловики, ни на что не глядя, пошатываясь на ходу, хаотично двигались по краю дороги. Зачем они пошли за экскурсоводом - тайна тайн. Я сомневаюсь, что они сами это понимали.

В этот момент и произошло самое яркое событие того лета, ради которого все и пишется. Не заметив, что иду уже в гуще пролетариата, я сорвал побег горной душицы и размял между пальцами. Поднял голову и вдруг увидел, что кругом стоят люди с похожими лицами и смотрят на мои руки. Тишина. Надо было что-то непременно сказать, я это чувствовал. И я сказал: «Мужики, душица!» Тяжелое молчание было мне ответом. Тогда я несколько растерянно добавил: «Можно нарвать и в чай заваривать». Пауза затянулась. Наконец, один из них перевел оловянные глаза с цветка на меня и мрачно спросил: «Ну и хули?»

Собственно, это все. Но скоро минет 15 лет, как нейдет у меня из памяти та прогулка. Как себе представлял будущего человека Лермонтов, интересно? Все мы от природы в большинстве своем оптимисты и ждем, что лет через пятьдесят-сто людская натура непременно исправится к лучшему. Но вот пуля «лепажа», способная снести маленькую березку, угодила в молодого поэта с расстояния, на котором я мог бы прочесть надпись на его пуговице. Такие были времена и правила. Прошло не сто, а сто шестьдесят лет и на это место пришел отдыхающий организм и спросил меня: «Ну и хули?» А ни хуя - ступай себе, куда шел. Прости меня, бумага.

Через неделю, после завтрака, я вновь заведенным порядком шел по коридору прочь из санатория и услышал: «Дедушка, ты умираешь? Не умирай, дедушка». На продавленных диванах под головами в бигуди привычно стучали спицы. Я развернулся к телевизору: «Господи, да что же он никак не помрет-то?» Спицы замерли. Одна дама зыркнула на меня, задумалась и выдала: «А у них там больницы такие. Помереть не дают. Он помирает, а они его все колют и колют. Он и мается». А вторая заметила: «Его бы к нашему фельдшеру, на буровую. Тот бы его до обеда к архангелам определил!» Мы дружно заржали.

Вечером промысловики устроили отвальную - на утро им предстояло двигаться в направлении Северного Полярного круга. Отдых закончился. Кто сумел - сбежал, кто не сумел - пил. Пили медсестры, врачи, жены нефтяников, водители и отдыхающие всех диагнозов и возрастов. Пили, что называется, до смерти. Первый тост провозгласил главный бригадир: «Мужики, выпьем за то, что мы русские люди!» Потом пили персонально за каждого нефтяного начальника, за международные успехи отечественного футбола, космос и не помню уже за что. Ближе к стадии «устать» сменивший задремавшего бригадира нефтяник икнул, уже не вставая с места: «За баб!» Но я-то уже целые сутки знал, что русские женщины гораздо лучше, чем русские люди. И пребываю в этом убеждении до сей поры.

link