Милорад

Очень хотелось бы рассказать эту историю просто и коротко, как в электричке между двумя станциями. Мол жил ничего себе мужик, да захотел стать героем. И стал-таки, только не героем, а скотиной. Но понял это не сразу и сильно обижался на судьбу. От того и умер. Но коротко не получится - подробности мешают, нет тут вовсе никакой простоты.

Для меня все это началась в начале июля 2002 г. в доме школьного товарища. Тот рассказал, что у директора Госцирка на льду Игоря Ямпольского живет какой-то бывалый, но опальный серб, целый полковник.

Я безошибочно определяю важность события по тревожным глазам жены. С тех пор как летом 1994 г. я чуть не улетел в погранотряд в Таджикистан, она все чувствует раньше меня. Еще тогда она научилась предугадывать мои порывы. Я шум авиационных турбин - как лайка шорох оленя - за километр чую. И мне хотелось, бывало, играючи закинуть автомат за плечо и прыгнуть в трюм, навстречу подзабытым вершинам Гиндукуша. Она мне вещи в дорогу всегда собирала даже не молча - беззвучно. Обнял я ее однажды, да и простился со своей молодостью. Отлетался.

Поэтому, когда той августовской ночью я вернулся домой, ее настороженные глаза говорили, что мне этот серб что-то в ливере сдвинул. Хотя я его еще не видел. Это кысмет, предопределение. Интересно, что весь тот день я ходил в ожидании чего-то значительного. И незадолго до полуночи не раздумывая решил ехать к незнакомому человеку. И тот, по его признанию, тоже весь день чего-то ждал. У него тоже был свой день, он тоже расставался с прежней жизнью. Но совсем по другому.

Ямпольский спал, встречу перенесли на понедельник.

Понедельник. Герой.

Пора представить героя. Это Милорад Живко Миликич, серб, родился 11 ноября 1956 г. в местечке Душманичи, районе Приеполе (там где сходятся боснийская, сербская и черногорская границы). В метрическую книгу занесен в городке Коловрат. Это что же за страна, в которой славянское село названное от персидского слова «враг», стоит у городка с именем русского погубителя татаро-монголов? Вот и Милорад весь такой, какая его страна.

Я встретил его в кругу новых друзей, которых он обрел в России. После того, как родина отвернулась, по его словам, от своих защитников. За накрытым столом внимали его неторопливым рассказам соседи. Узнав о моей командировке в Афганистан, Милорад стал называть маня коллегой. Славянское братство, единая вера, солдатская память - нехитрый набор дежурных речей Бабурина и Рогозина в тот день не вызывал отторжения. Он исходил от живого участника балканской трагедии. Рассказанные им истории захватывали деталями, каких нельзя придумать. Благодарные слушатели сочувственно вздыхали. Словом, то был настоящий московский кухонный разговор из тех, что встречаются все реже. Но довольно быстро Милорад назначил мне встречу один на один. Сказал, что давно хотел рассказать кому-нибудь гораздо большее. Он не стал говорить что. Отложил до вторника.

Вторник.

Мужчина он был красивый, что говорить. Когда-то. Но и за десять дней до смерти был еще очень импозантен. Среднего роста, по военному коротко стриженый и абсолютно седой, стройный, худощавый, с вечным загаром южанина, почти беззубый, но с ясными голубыми глазами. Походка неспешная, подчеркнуто мужская, спокойный взгляд, скупые жесты, внушительные манеры. В вестерне смотрелся бы лучше Рейгана, это точно. И через все эту красоту страшные складки на физиономии. Как у вурдалака.

Это уже потом, в ходе долгих разговоров, стало заметно, что взгляд местами бегает, местами просто безумный. Худоба была скорее алкоголического происхождения. И вспышки нервозного возбуждения, сопровождаемые резкой жестикуляцией, уже на второй встрече поломали образ знающего себе цену мужчины, видавшего виды волка.

Жизнь свою он вспоминал путано и бестолково. Последовательное изложение судьбы Миликича я восстанавливал по записям. Если что не так, пусть родня и близкие меня извинят.

Он сразу сказал, что хочет рассказать о себе все, до донышка. Этого намерения он придерживался твердо и честно, превозмогая себя, следовал ему до самой смерти. Но это решение - устроить себе такую встречу с журналистом - зрело в нем с 1997 г. Последняя исповедь была для Милорада вынужденным решением. Как стало ясно из его поведения в ходе пяти длинных бесед, поначалу он вовсе и не собирался выкладывать на стол свои мутные секреты.

Последовательно, с крестьянским упорством, он испробовал все средства, чтобы спасти себя от прошлого. Это были безуспешные попытки обрести утерянную душу. Соратники, работа, церковь, психолог, семья - везде он пытался найти якорь, мотив для дальнейшей жизни. Он отрицал понятие греха на войне и через пять лет попросил об исповеди первого встречного.

Я и стал этим человеком. Случайно ли? Я не религиозен и уж тем более не суеверен. Но в случайности нашей встречи у меня сегодня все-таки есть некоторые сомнения. Милорад сразу же попросил его выслушать подробно, до конца. Он тоже как будто ждал меня. А я как будто знал о нашей встрече. Но это мелочи, за неделю я точно выяснил, что современный этап наших судеб начался в один день. В мой день рождения, но об этом позже.

Главное, я или мои знакомые вполне могли бы повторить судьбу Милорада Миликича, сербского военного преступника, если бы в судьбе России было чуть больше искренних радетелей русского народа. Тех, что не болтают по телевизору, как явно страдающий подростковыми комплексами Дима Рогозин, а берут в руки автомат. Мы равнодушно отнеслись к лишениям и тяготам соотечественников, оказавшихся вне России после 1991 г. Честь нам всем и хвала!

Честь и хвала равнодушным, не пожелавшим начать этническую войну на одной шестой части суши. Это я сейчас так думаю. Тогда, в день своего рождения, 21 сентября 1991 г. я слушал от товарищей другие речи. Мы сидели у меня на кухне и обсуждали, как можно защитить население Крыма, Риги, Таллина или Николаева если его начнут притеснять. Действующие офицеры не искушенные в политике, все мы понимали под словом «притеснение» любой административный произвол, нарушение прав и дискриминацию.

Будут ли сами русские на Украине бороться за свои права? Нужна ли им вообще помощь? Этим вопросом не задавались. Стремление оградить соотечественников было абсолютно искренним. При этом, многие из нас уже воевали и вполне представляли себе, что из такой помощи выйдет. Меня поздравляли все чаще, водки становилось все меньше, песни все заковыристее, а вот конец дискуссии вышел неожиданным. Мамой поклялись, что никуда и ни за кого воевать не поедем. Если будут конфликты, армия должна разнять. И не больше.

После мы могли убедиться, что так думало в тот день большинство наших военных. И это был единственно верный путь. В Молдавии начался этнический конфликт и Лебедь разнял этих подростков. Дружбы уж не будет, но все живы и на том же месте, где жили всегда. В Абхазии Грачев разнимать не стал, помог тем, к кому душа лежала. Сегодня там 200 тысяч беженцев, разоренный край безо всяких перспектив, покрытый могилами.

Тогда еще надо было понять, что Грачев и его окружение - люди без искры божьей, поверхностные. В политике - просто глупые. Нет, надо было дождаться новогоднего штурма Грозного и гибели майкопской бригады. А мы в тот памятный теплый вечер расходились под храбрые солдатские песни, окончательно решив, что в атаку пусть идут те, кто подписывает приказы. Начальство нас научило позорным опытом Вильнюса и Баку, что наверху виноватых не бывает. Они всегда внизу.

В тот же самый вечер, прихлебывая красное домашнее вино на веранде дома родителей в Приеполе, Милорад Миликич решал свою судьбу. Положение у него было куда хуже. Не первый уже день по телевизору сообщали о жертвах хорватских националистов среди жителей Сербской Краины, административно относящейся к Хорватии. Этот эпизод я расскажу с его слов.

Утром 21 сентября 1991 г. хорватские отряды самообороны «зенги» заняли село Борово в Сербской Краине. В ходе «зачистки» села от сербов убиты двое подростков - брат и сестра. Пора было решать. Жизни двух несчастных детей сделали свое дело: в душе Милорада, как в перенасыщенном растворе начался процесс кристаллизации ненависти, которую он долго еще потом путал с мужеством.

К тому времени ему было 35 лет. Вокруг него проживало 12 млн. сербов, еще 3,5 млн. соотечественников могли в случае беды вернуться из заграницы. Да только не вернулись.

Милорад решал проблему лично для себя. Решал он ее вполне в русском духе: если не я, то кто? И решение было неочевидным. Ведь к этому времени он 17 лет отучился, закончил сельскохозяйственный институт в городе Нови Сад, вошел в руководство одного из трех крупнейших в Европе комбинатов по производству куриного яйца.

Он был счастливым человеком. И счастлив он был спокойным, вполне самодовольным буржуазным бытом, которого так жаждет в душе исстрадавшаяся русская женщина. То есть Милорад имел дом-игрушку на дюжину комнат, уже 12 лет как был счастливо женат. Его первый сын Петер родился в 1981 г. Второй, Владимир - через год. Доход семьи превышал 3 тысячи марок в месяц. Он на спор ездил в Италию выпить чашечку кофе. Ему очень даже было, что терять. Так почему он? Вопрос…

Мы все в тот месяц с удовольствием вышли из партии и вступили в неведомую жизнь нового государства, абрис границ которого вызывал легкую оторопь. Милорад в тот месяц стал членом №37376 Сербской радикальной партии Воислава Шешеля. Русские в массе своей покинули партию принудительной дружбы народов. А на Балканах эти народы массами пошли в партии, предлагавшие найти свое счастье в мести. Это потом выяснилось, а тогда говорили о защите своего народа всеми средствами. О средствах мне Милорад рассказал, я о них упомяну позднее. Но заранее советую запастись мужеством.

Я легко (послушать некоторых героических «патриотов» - так слишком легко) согласился, что русские отныне будут жить в разных странах. И везде в меньшинстве, кроме России. И уж им все постараются припомнить, это-то я понимал 21 сентября очень хорошо. Местное население не способно было увидеть разницу между КПСС и русским народом. Но способа исправить ситуацию без применения штурмовой авиации я не находил. Да его и не было.

Шешель, тогдашний кумир Миликича, и ему подобные без труда уговорили большинство сербов, что они должны жить в одной стране. Ее еще предстояло создать, отвоевав изрядные, заселенные сербами, куски у соседей. Сразу после сюжета о гибели подростков в Борово по телевизору прошел условный сигнал для сбора резервистам. И по всей Сербии утром 22 сентября, пока я маялся с похмелья в далекой Москве, резервисты засунули в карманы повестки и двинулись кто на сборный пункт, кто в отряд своего партийного лидера, а кто в бега. Позднее выяснилось, что на сборные пункты Министерства обороны пришло менее 20%. Остальные подались к Шешелю и другим продолжателям дела Нестора Махно или дезертировали. Даже у демократического Вука Драшковича были свои отряды. Такое было время.

В этот же день 22 сентября у нас собрали и убрали до лучших времен табельное оружие. Армия пребывала в административном, правовом и идеологическом ступоре. В череде новых присяг и знамен каждый должен был лично решать, под какое становиться. И большинство остались там, где их застал распад. Они не знамена выбирали, они выбрали свои квартиры вместо судеб нации. Население Северного Казахстана, Приднестровья, Крыма и Восточной Украины так и не узнало всех прелестей установления «справедливых границ». Только населению Абхазии не повезло.

Фабрика Милорада к тому времени сократила производство на 70% и была на грани остановки: закрылись границы Хорватии и Словении, основных потребителей. Его этот грозный признак экономического краха и разрухи не остановил - сердце требовало своего. И оно свое получило: у Шешеля была дисциплина и перспектива настоящего мужского занятия.

В Петровац-на-Млаве в тот день провожали резервистов и среди них Милорада. Родители были против, но он выбрал свое, молодое дело. Его он видел так: «Кто такие резервисты? Это были (по степени убывания - В.Ш.) рабочие, строители, автослесари, водители, учителя, врачи, егеря. Сынов богатых людей в армии не было. Это ведь самый цветущий возраст мужчины - 33-34 года. Еще можно сделать поступок. В этом возрасте еще не поздно себя уважать. Никто не шел на войну как зверь. На это никто не рассчитывал, это было очень неожиданно. Об этом не предупреждали и не рассказывали. Я потерял 171 человека убитыми из 565. Я всех их помню по именам». Он это продемонстрировал, битый час вспоминая без особого напряжения сотни имен по подразделениям.

Вскоре, у села Товарник он принял боевое крещение в качестве командира роты. Никаких армейских порядков не было, царила партизанщина. Милорада просто выбрали товарищи: он был на 4 года постарше, пока еще не пил и в мирное время имел опыт административного управления. Это как операция по удалению аппендикса на дизельной подлодке (достоверный случай). Корабельный врач тыкает в первого встречного офицера - Будешь ассистировать. - Почему я!? - А у тебя жена гинеколог.

Вспомнить о том бое он смог главное: сошлись в пять утра на поле спелой, двухметровой кукурузы. Не видел ничего, кроме неба. Небо и беспорядочная стрельба. Это очень похоже на рассказ о первом бое наших солдат в Афганистане, описывавших его по моей просьбе. Множество примеров убедили меня, что картина воспоминания не зависит ни от образования, ни от жизненного опыта, ни от качеств ума. Всегда главную роль играют незначительные, посторонние детали и представление нереальности происходящего. Когда человек еще говорит себе - этого не может быть, это не со мной. Вскоре все осваивают реальность, иначе - смерть.

У хорватов тогда погибло примерно 15 человек. Это данные самих хорватов, все трупы съели разбежавшиеся по всему полю сотни некормленых свиней с разгромленной соседней фермы. Сербы устроили перекличку - дюжины не хватает.

Хоронить было некого. Милорад так охарактеризовал эту бесславную гибель двадцати семи белых от ненависти людей: «Родным сказать было нечего. Не напишешь же, что Вашего сына съела свинья, поэтому могилу указать не можем. Писал, что пропали без вести. Сколько их таких потом было, якобы пропавших, - не сосчитать. В общем, как начали войну, такой она потом и случилась».

Осень 1991 г. Милорад постепенно проникался логикой гражданской войны между народами, говорящими на одном языке. Весь октябрь воевал под Вуковаром, где «горело небо и земля». Заминированные поля кукурузы, пылающее сербское село Мирковцы с разбросанными по улицам трупами жителей, мертвая тишина при въезде их колонны в хорватский город Нуштар - это почти конец процесса кристаллизации ненависти в его душе.

Мы с ним постарались проследить эволюцию его взглядов на допустимое и пришли к выводу, что там, в Нуштаре он и прошел ту точку, за которой уже не было возврата к прежним взглядам на то, что можно, а чего нельзя. Всего два месяца, очень быстро, надо заметить. Видимо, его психика с детства была предрасположена к такой трансформации. Только он и не догадывался. Ходят же по свету патологические насильники и не становятся ими без какого-то внешнего толчка.

Колонна доехала до середины Нуштара в полной тишине. Раздался хлопок в ладоши на ратушной площади, открылись ставни. За пятнадцать минут ураганного огня изо всех окон и щелей рядом с Милорадом погибло 63 сербских бойца. Не очень-то умели еще воевать вчерашние таксисты и маляры. Как вышли из окружения, как тащил трупы товарищей, как их потом хоронил, он не помнит: был в прострации. Похоже на новогодний штурм Грозного?

Первого человека он расстрелял за несколько дней до этого. Считалось, что это был насильник и убийца, пойманный на месте. Разумеется, он был хорватом и следствия не было. Но Милорад был еще многим связан с прежней жизнью и расстреливал лично, чтобы доказать и себе и подчиненным саму возможность внесудебной расправы. Пять дней от этого почти не ел, но кофе пил литрами. После Нуштара, «мертвого города», как он его назвал, мотивов для расстрела хорватов он особенно уже и не искал. Достаточно было национальности.

Сам этот факт (национальность как повод к расстрелу) Миликич в разговорах со мной признал не сразу. Только на третьей беседе, после второй рюмки он решился обсудить этот вопрос. До этого в его рассказах за родительские гены убивали только хорваты. Потом добавились мусульмане. Но вот очередь по моему требованию дошла до сербов и случился сбой программы.

Почему, как сербы, так «отдельные негативные случаи», а как остальные, так «свойства национального характера»? Ведь мы говорим начистоту? Ему это объяснить было потруднее, чем нашему замполиту ответить на вопрос: почему Пауэрс непременно шпион, а Абель обязательно разведчик?

Тут мы перешли к главному для меня вопросу. Кто воевал на Балканах, государства, представленные армией, или народы, представленные партизанскими отрядами? Милорад сначала не мог взять в толк, что мне нужно. Но постепенно картина прояснилась.

«Народ. Когда сербов «попросили» из Сербской Краины, да и в Боснии им дали понять, что пора собираться, военные очень быстро поменяли мундиры и разошлись по городам. Войну вели со всех сторон добровольцы. Сербские мужчины шли в добровольцы, как кашу пробовали. Кто-то обжигался на первом глотке и дезертировал. Их не судили - не каждому дано, он по крайней мере нашел в себе силы прийти. Кто-то держался неделю, кто-то и две. Гораздо реже - месяц и больше. Из 100 человек выдерживали и оставались 10. Это и была сербская армия в то время».

Я и раньше задумывался о главной несправедливости нашей жизни: почему двух соседей с одной лестничной клетки распределяют по разному. Почему кому-то уготована Чечня, а кому-то подмосковный аэродром? Ответ дать невозможно. Именно поэтому все, у кого есть деньги, откупаются, кто может бежит. В Сербии этот вопрос стоял не менее остро.

Ну а почему соотечественники Милорада бежали с фронта? Потому, что они «не мужчины», как он снисходительно выразился? Или они поняли, в кого превратятся и не захотели быть похожими на Миликича? В момент, когда он понял мой вопрос (задержка 5-7 секунд) я не сомневался, что Милорад меня огреет бутылкой и встал на всякий случай. Обошлось, но ему это стоило большого усилия.

Сама мысль была невыносима - он убил в себе человека ради родины и народа, а они остались чистенькими. Видимо он давно уже катал ее в голове. Часть ненависти к врагам не спеша, но неумолимо распространялась на своих. Ее становилось все больше. Хорваты и босняки из его жизни после окончания военных действий ушли, но без врагов он уже не мог. Ими постепенно становились сербы, хотя сам Милорад не сказал этого вслух.

В Москве, куда он уехал в 1998 г. от него отшатнулись все земляки, собирающиеся традиционно в кафе на Молодежной (уточнить). Он бил их в мгновенно закипавших спорах. По военному, на поражение, как врагов. Он искал среди русских отличительные признаки особой порядочности, удивлялся, что вокруг него столько приличных людей. Сербы такими не были, он их не простил.

«Ты знаешь, когда я думаю о том, что по одной земле со мной ходит Милорад, мне становится стыдно, что я серб» - это сказал свидетель на свадьбе Миликича. По моей просьбе знакомые сербы вспоминали о Милораде только хорошее. И находили немало: работящий (когда-то), чистоплотный, садовод, готовый понять собеседника, без претензий. И готовый убить в любую секунду. Даже за лишнее слово, даже серба.

Уже в начале войны белградские «Вечерние новости» дали серию статей «Милорад Миликич, экзекутор». Это надо же было отличиться, чтобы заработать такое прозвище, да так быстро. Я все пытал его: как можно совмещать карательные и боевые функции, да еще будучи офицером?

"Офицеры? Мы были солдатами, даже если носили офицерские звания. Звания доставались в то время слишком легко и за ними ничего не стояло: ни уважения товарищей, ни боевого опыта, ни семейной истории. Милошевич за одну ночь, когда пришел к власти в 1992 г. поменял 70 генералов, поставив на их место людей известных ему, но не слишком известных армии. Чего они стоили? Это быстро все узнали.

Армия оказалась не готова ни с одной из сторон. Офицеры были в Югославии, когда был король Александр (имеется ввиду период до мая 1940 г. - В.Ш.). То были люди чести, военная кость, понимавшая свое главное предназначение - умереть в нужный час.

Офицер должен готовиться к смерти сразу после принятия присяги. Не думать об этом каждый день, но быть готовым и не трусить. Иначе, чем он отличается от почтальона или кондуктора? Они тоже в форме.

Мы платили налоги и содержали всю армию, которая позорно разбежалась за один месяц как крысы. Они думали, что служба это одна из форм гражданской жизни, разновидность чиновной доли. Они думали, что войны никогда не будет".

Впечатляющая тирада. Действительно, протекционизм, многочисленные льготы, дурная династийность при военной карьере, крайне низкий уровень реального военного образования - все это было известно. Но выявилось в один день. Все рухнуло, армия оказалась опереточной. Не то было в СССР: 9 лет воевали не останавливаясь и умирать умели. Присяга тоже не была пустым словом, но та армия умерла вместе с империей.

«Строиться перед машинами! Развинтить фары, личные вещи перед строем!» - так, помнится мне, начинался обыск личного состава после операции в Лагаре. Искали наркотики, афганские деньги, мелкие ценности. В Афганистане не было ангелов и свою долю армейского скотства на той войне получил каждый. Но процедуры соблюдались: мародеров пытались ловить, шли обыски, замполиты стучали, особисты шили дела.

Невозможно представить, конечно, суд присяжных, описанный Киплингом в пехотном полку в Индии в конце XIX века, где-нибудь под Кандагаром в 1985 г. Мы своих-то из лагерей лет 40 только как повыпускали. Но все же армия регламентирует отношения с противником. Пленных расстреливают по инструкции или сдают по команде. Разматывать им кишки с помощью бродячей собаки, ухватившейся за вынутый в прорезанную брюшину кончик, никто не станет. А Милорад уважал этот способ уязвить врага, впервые встречающийся в источниках еще в XIV веке.

По обращению с поверженным населением и стоит судить о том, армия ли перед тобой? Очень похоже, все-таки что наши части в Чечне который год уверенно эволюционируют в сторону бандформирований, от которых кого-то еще и спасать собираются. На территории бывшей Югославии эта эволюция закончилась в считанные месяцы.

Были, конечно, исключения, Милорад о них честно рассказал. «Военные. Сава Коваджич и Велко Влахович - генералы, черногорцы, громкие имена. Упорные и простые как бараны. Многие из этого призыва быстро погибли, желая сделать карьеру и не понимая опасности затеи. Генерал хорват Янко Бабейка преследовал мародеров и убийц из хорватской армии вплоть до расстрелов. Многие сербы должны быть ему благодарны: он спас жизни огромному количеству мирных жителей. Сефер Халилович - честный генерал из мусульман, родом из моего города. Отправим ему газету, он свободно читает по-русски. Я спрошу его - Сефер, ты победил. Сефер, счастлив ли ты?»

По рассказам самого Милорада, окончательно он поседел в одну ночь под Церичем в Славонии. Тогда он ночевал под обстрелом в комнате, где лежали убитые и растерзанные мать и сын, хозяева дома. Просто не мог выйти. А выкинуть тела через окно тоже не решился. Поэтому, взаимное зверство принял легко и без колебаний. А зверство это имело свою историю.

Логика отношений между воюющими сторонами диктовалась традицией, заложенной противоборством четников и усташей в минувшую мировую войну. Нацисты предписали марионеткам в Загребе уничтожать сербов товарными партиями в соответствии с масштабами, заложенными в план «Ост». И при Тито в «братской семье югославских народов» те реки крови не забылись. Заложенная Гиммлером и Геббельсом ненависть ждала своего часа. И дождалась.

Милорад в роль нацистов в собственной судьбе поначалу не поверил. Но решил досконально изучить истоки своей судьбы. На следующую встречу он пришел вооруженный знаниями и сообщил, что примеров подобного массового взаимного истребления на Балканах до 1940 г. не нашел. Похоже, ему даже понравилась мысль, что в его бедах виноват Гитлер.

Но те сербы, которые не захотели остаться в его полку спокойно засыпают без двух стаканов водки на ночь. А он не засыпает. Так Гитлер ли виноват или тот, кто однажды выбрал убийство как способ психической компенсации за свои комплексы? Как ни странно, мы с Милорадом совсем не поругались при обсуждении этого вопроса. К этому моменту между нами установилось какое-то подобие взаимопонимания с выраженными признаками уважения.

Для самого Милорада главным вопросом со времени его бегства в Россию оставалась неблагодарность соотечественников и крах всех ценностей, которые заложили в него с детства в семье и школе. Он, счастливый человек, в 35 лет оставил дом, любимую жену и сынов, чтобы могли быть счастливы и другие.

Так было надо, он делал лишь то, чему его учили всю жизнь: кто-то должен был взять в руки оружие защищая свой народ. Не было в его народе не воевавшего поколения. И сегодня он сидит в кафе на Мясницкой потеряв дом, похоронив близких, отяготив сердце сотнями смертей друзей и врагов. Он никого не спас, никто не помог ему. И те же слова, что поизношу я выходят из его уст с другим смыслом. Они так же звучат, но у них другой цвет. И пахнут они по другому. Это не ложное сходство языков.

Со значением поглядывая на меня, он дает понять, что дом, этот ключ к системе ценностей любого сельского жителя, искупает все. Любые грехи, совершенные для его защиты, прощены до начала времен. При том, что свой собственный дом до войны он толком вспомнить уже и не может.

Он очень доходчиво объясняет как острота проблем меняется с масштабом. «Представь себе, что все должно измениться. В Раменках теперь должны жить только азербайджанцы. И больше им жизни не будет уже нигде. Всех татар надо быстро идентифицировать и переселить по правой стороне Ленинградского шоссе. И если кто задержится на левой стороне дольше условленного времени, может уже и не торопиться - живым он оттуда не выберется. И вот это все надо сделать за неделю-другую. И мы в этот срок уложились, будь мы все за это прокляты! (Смеется) Тебе это покажется бредом, но именно таковы масштабы Приеполе, моего края: сорок на сорок километров, чуть больше территории, ограниченной МКАД».

По большому счету народы бывшей Югославии молча одобрили такие действия своих защитников. По крайней мере в самом начале. Потом были и сомнения, но защитников остановить уже никто не мог. А Милорад старался для своего народа, который с отвернулся от него после войны. Родные любили его по прежнему и считали героем, но то родные. Миликичу этого было мало.

Прикуривая сигарету от сигареты он выразился так: «Жизнь не стоит ни гроша. Но ты забираешь чужую жизнь, а она забирает твою душу. А душа всем нужна. Да, я был и есть сербский националист, пуля в голову. Но они-то все кто?» Ради счастья и справедливости Милораду пришлось окунуться в ужасы, бледный отсвет которых я нашел в знаменитых дневниках Бабеля. За них его впоследствии и расстреляли - слишком много правды.

С самого начала воюющие стороны на Балканах выбрали опробованную при нацистах методу: запугать мирное население до полусмерти и оно уйдет само. В Сербию или в Хорватию. Запугивали, признаю, изощренно. Вырезали четверть села, треть семьи, половину кафе. Чтобы остальные рассказали. Одного пленного обязательно отпускали к своим, чтобы все поведал.

Кто это первый придумал никому не интересно. Даже Милорад, невольно пытающийся оправдать себя в каждой фразе, признал, что глупо теперь выяснять, кто на день раньше отрезал голову или сжег грудного младенца. Людей, подобных ему хватало со всех сторон. Труднее было объяснить самому себе, почему он стремился идти впереди в этом соревновании.

Многие способы пыток и убийства, изобретенные на той войне, мне ранее в книгах не встречались. Милорад довольно подробно, хотя и неохотно описал некоторые. В них чудилось смешение ритуальных убийств викингов, развлечений янычаров и современных технологий. Сам Миликич тоже внес свой вклад в этот регулярно обновляемый багаж человеческого рода.

Припомнив подробности своего диплома (методы хранения продуктов, предотвращение гнилостных процессов), он предложил сажать пленных в бочки из-под бензина. Сверху бочку накрывали решеткой, заливали водой, засыпали 3 кг муки. А перед тем наносили на тело жертвы мелкие порезы. На жарком солнце человек был вынужден испражняться в воду, в муке мгновенно заводились черви и проникали в тело через порезы. Человек гнил и съедался изнутри заживо. Но не быстро - дней за пять. Пленника все это время даже подкармливали.

Я не обольщался, Милорад не со мной, он с собой разговаривал. И рассказы о зверствах хорватов ему уже не помогали. Да, если человека подвесить за руки в прохладном месте и мелко порезать ступни, за сутки вся жидкость из тела стечет. Висеть останется мумия и это придумали хорваты. Он пил стопку за стопкой, но убедить себя не мог. «Человека ломает, не он решает, кем станет, если вступил на этот путь» - так он оценил свое поражение.

Вообще-то Милорад не служил в зондеркоманде. И если у читателя остается впечатление, что он ничем, кроме живодерства на войне не занимался, спешу его разуверить. Большую часть времени, проведенного на передовой Миликич именно воевал. И для гражданского резервиста он воевал вполне успешно. Просто полицейские карательные функции и военные операции совмещали как в любом слабом государстве военные формирования всех соседей, вчера еще певших о «дружбе на век». Чечня это наблюдение только подтверждает.

Желающие кого-нибудь придушить находятся быстро. В июле 1985 г. в тяжелейшем переходе во время кунарской операции подразделение моего товарища захватило двоих пленных. Настоящих, здоровенных и с оружием. Девать их было некуда, надо было срочно сниматься с лагеря. Полдня решали, что с этим подарком делать. Командиры откровенно маялись, оттягивая неизбежное решение: в таких случаях, если не было вертолета расстреливали. А его не было. И три раза один и тот же сержант предлагал командиру свои услуги. Эту пару в конце концов отвели «за поворот». Но злой сержант сидел на месте. Командир все понял и не дал ему этого десерта.

Такие истории случаются. Но все же война не может заглушить голос жизни. илорад Потребность вырваться из силков гражданской войны, вспомнить на минуту запах векового длинного деревенского черного семейного стола поверх запаха не стиранных носков, рождала странное единство лютых врагов. Они слушали в окопах музыку детства и юности, когда не слишком задумывались о национальности певца. «Усташ, Оливера Драгоевича, поставь погромче, дай послушать до конца. -Четник, брат, поставь Драгана Мирковича». Радиостанция «Моторола» связывала на время передышки в бою бывших соседей по лестничной клетке. Для них пели довоенные песни Шабан Шаулич и Снежана Бабич. Сын самого популярного хорватского певца Миши Ковача ушел на войну погиб и довольно быстро. Это был тот редкий случай, когда богатые родители отпустили ребенка на фронт. Ковач и его жена (мисс Европа 1971 г.) не хвастались этим.

Сам Милорад оставил мне толстенную тетрадь с написанными от руки стихами, которые он писал с 1992 г. по 1996 г. О дружбе, о родителях, о любви. Иногда весьма изобретательно для крестьянина в седьмом поколении.

Тень.

Любовь и тень - одно и то же.

Когда их гонишь они бегут.

Когда им покажешь спину

Упорно, надоедливо они тебя преследуют.

Сыновьям Петру и Владимиру

Как тяжела молодость твоя

Когда так долго не могу тебя видеть.

Смерть

Пятеро мертвых одним ударом

А на нас рубахи черны.

От одной к другой иду хате.

Выходят матери, смотрят на меня,

Плачут, кричат, бьют себя в грудь.

Не могу больше - чувствую,

Что схожу с ума.

Я тебе верила «Белый»

Дала тебе сына-сокола.

Почему не берег как своего сына?

Подстрочник последнего стиха живописует реальную сцену. В обязанности Миликича, одной из кличек которого была «Белый», входило и личное оповещение родственников. В маленькой стране доехать от передовой до дома можно было за несколько часов. Случалось, каждую третью субботу и воскресенье бойцы проводили дома. Такая практика была повсеместной и в Сербии и в Хорватии. В подстрочнике стихотворение звучит почти как народная баллада. При прочтении на сербскохорватском звучит как неуклюжие вирши.

До войны все они были лучше. Шешель, единственный в Югославии дважды доктор экономических наук, принимая награду от Тито бросил ему «Спасибо, механик» (гражданская специальность маршала). «Такого можно уважать до войны - вспоминал Милорад - но скоро я никого уже не уважал. Я считал себя частью народа и через три месяца действовал уже бессознательно. Как эритроцит».

И вот в конце жизни эритроцит наконец-то решился ответить за свою жизнь хотя бы перед самим собой. Международного трибунала он не боялся и в этом я склонен ему верить. Милорада лишь оскорбляло предположение, что его могут судить фарисеи. Но мысль о публичном позоре дознания на родине, перед глазами знакомых людей была ему невыносима. Он бился в клетке своих диких воспоминаний и как капризный ребенок или измученный болями инвалид требовал особого к себе отношения. Убийца ждал помощи от всех.

А чем тут поможешь? С родиной связи нет, жена погибла. Детям лучше о себе не напоминать лишний раз: в новом обществе такое родство мешает карьере. В Европе он в розыске, да и чувствует себя в России комфортнее. Сербская диаспора своих изуверов принимает тоже без восторга. Хотя диаспора многое готова понять, но совладать с психически увечным человеком трудно. Батюшка в церкви по субботам только трясся от страха и омерзения, да талдычил: «Покайся». Разговора по душам с ним не вышло. Пытался класть плитку в подмосковных шабашках сербов (есть оказывается и такие). Ровные ряды, монотонная работа, все как советовал психолог. Не помогло, как и сам тот психолог. Женился в Москве (это отдельная потрясающая душу история), но вскоре воспоминания догнали его и в семейном кругу. Только водка, вечная славянская подруга не покидала его, уверенно ведя к могиле. С фотографии 1992 г. на меня смотрит совсем молодой человек с нежным, почти юношеским лицом. Я не знал такого Милорада. На фото 1995 г. он такой же как перед смертью. Юноша и старик. Я сначала не верил, что на снимках с трехлетней разницей один человек.

На последней встрече в пятницу он казался собранным, все решившим человеком. От пива отказался, поблагодарил, сказал, что многое про себя понял. Сказал главную фразу, которую готовил, как сам признался, два дня. Последнюю встречу назначили на понедельник, с которого Милорад твердо решил начать новую жизнь. Становиться человеком, как он выразился. Такие попытки уже случались ранее. Я об этом еще не знал, но почему-то засомневался: слишком уж решительно он выглядел. Принужденная решимость как и преднамеренная искренность всегда вызывают сомнения.

Мы уточняли, записывали впечатления: война это голубой цвет, небо и озера, курортная зона, когда повсюду поют птицы и цветут цветы. И все же главный итог он для себя подвел, некоторые вопросы Милорад обсуждал уже по второму кругу. Вспоминал времена когда был моряком. Как воспоминания о золотом веке перечислял фамилии друзей-хорватов и мусульман со своего тральщика. Их свадьбы, первенцев. Не сожалел о судьбе Милошевича. Мне оставалось только уточнить неясные места в диктофонных записях и я тоже отложил эту техническую работу на понедельник.

Милорад Живко Миликич, 1956 года рождения, серб, признавший себя в последнем разговоре военным преступником, умер от сердечного приступа практически на руках своей жены в девять утра в понедельник 15 июля 2002 года на заботливо засаженном им участке в деревне Шаликово. В России от него осталась гора документов на двух языках, фотографии, истерзанные им души близких, 11 часов диктофонных записей и сделанная самолично неуклюжая мебель в квартире жены. На родине от него остались могилы, злая память современников, множество безутешных родственников и огромный пустой дом на три десятка комнат, построенный специально для него отцом в надежде на встречу. Дом, в котором ему не суждено было жить.

Перед смертью Милорад попытался быть честным с собой. У него это не очень получилось. Но он все-таки попытался.